Скопин прищурился на Знаменского, в прищуре юморок.

— Однако Смолокуров нарисовал выразительный портрет вашей подследственной.

— У нее двое детей, Вадим Александрович, а муж… словом, он уже осведомлялся, при каком сроке заключения дают развод.

— Они не ладили?

— Да нет, по-своему он очень к ней привязан. Но трясется за собственную репутацию. Карьера — прежде всего! Если Маслова проживет дома несколько месяцев, может быть, все уладится, в колонии он будет ее навещать, сохранится семья, ей будет куда вернуться.

У Смолокурова любая эмоция грозит пиджачным пуговицам. Чуть что — он нещадно крутит пуговицу. Ну, так и есть, открутил, зажал в кулаке:

— У нас не благотворительная организация!

— Тоже верно, — вежливо согласился Скопин, стараясь не видеть измочаленного пучка ниток на животе оперативника. — Но я за то, чтобы следователь мог свободно принимать решения. Кроме неправильных, безусловно. Готовьте документы на освобождение, Пал Палыч. Засим желаю здравствовать.

Он, кажется, нарочно протянул руку Смолокурову, и тому пришлось перекладывать пуговицу в левый кулак.

Вечером того же дня (казенное время истекло) Знаменского ждал сюрприз. У двери своего кабинета он застал старшего следователя горпрокуратуры по кличке Фрайер. Меняя одну букву фамилии, кличка удачно выявляла его пижонское нутро. Кроме пижонства, Сема Фрайер отличался самонадеянностью и высокомерием. Сталкивался с ним Знаменский и сцеплялся уже не раз — но до сих пор по мелочи.

— Добрый вечер, Пал Палыч, я вот тебя караулю, — с подозрительной любезностью произнес Фрайер.

Они были на «ты», поскольку Сема мог говорить «вы» исключительно вышестоящим. Уселся на стул Знаменского, вынул из портфеля бумагу с печатями.

— Ознакомься, — из-за стола протянул бумагу, как просителю. — Мы забираем дело Рябинкина.